У рубашки было оторвано три верхних пуговицы.

Не две — две можно объяснить торопливостью, любовницей, жарой, дешевым виски в самолете, сценой в отеле, рукой на горле, рукой под тканью, чужой рукой, своей рукой, обычной человеческой дрянью, которая оставляет после себя запах кожи и мятые простыни. Не четыре — четыре уже мужчина с трагической биографией в дорогом сериале, камера медленно едет по груди, зрители в шоке, его явно не любила мама, у него трагедия, умерла собака и кошка, любовница и друг детства.

Три пуговицы лежали у него в кармане брюк, каждая в своем маленьком отделении пиджачной памяти, они немного прожигали ткань, но этого никто не видел, только Вальтер чувствовал, как горячо бедру.

[проверить: кровь на манжете? нет. пот? есть. чужие волосы? нет. запах дыма? да, но это от водителя, водитель врал, когда сказал, что бросил, водитель вообще много врет, у него жена с раком, люди с больными женами врут очень естественно]

Он стоял в ванной комнате правительственного отеля, босой, в расстегнутой рубашке, с лицом человека, который только что пережил что-то постыдное, хотя на самом деле постыдное пережили другие. Над раковиной горела белая лампа. Такую лампу не выбирают для дома. Такую лампу ставят туда, где человек должен увидеть себя слишком ярко, чтобы ему стало плохо, до деталек и мушек перед зрачками, круглыми, как пятнышки у оленя. Смотри, чувак: поры, синяк под глазом, трещина на губе, тонкая красная полоса ниже ключицы. Ногтем? Кольцом? зацепился? Нет. Она успела схватить его за ворот. Вот и все.

На краю раковины лежало удостоверение фи-би-ар. Вальтер Мерроу, тридцать четыре года, специальный агент, контрразведка, утечки, внутренние угрозы, люди с допусками, люди без допусков, в штанах, без штанов, без пуговиц, с анкетами и без анкет. Вальтер не любил анкеты, анкета Вальтера не сказала бы, что он боится стоматологов; ненавидит, когда в ресторане официант садится на корточки у столика; однажды в детстве спрятал в вентиляции чужую сережку и потом три месяца слушал, как ее ищут, испытывая не радость, не вину, а что-то третье, липкое, как варенье, как сперма, когда впервые просыпаешься от того самого сна; анкета не сказала бы, что он не любит собак, потому что собаки сразу понимают, что он не добрый, и начинают суетиться, а суета унижает обе стороны.

В Бюро он попал позднее, чем хотел, и раньше, чем заслуживал. Не было священного ужаса перед преступностью, не было флага, который однажды дрогнул на ветру и позвал его служить, ему хотелось легитимности, хотелось иметь при себе такую бумагу, после которой его внимание становилось не любопытством, а полномочием, потому что без полномочий он был просто неприятный внимательный человек, а таких на свете много, они сидят в барах, в университетах, в семейных чатах, пишут длинные сообщения в два ночи, помнят, кто что сказал четыре года назад, и думают, что они очень умные.

Вот вся его романтика.
Скучная?
Ну простите. Не всем дано быть байроническими мерзавцами.

when i die, i'll come alive, crash my god damn funeral

Наружно смеяться над собой — дурной вкус, способ попросить прощения заранее, так что Вальтер выбирал, над чем смеяться, но так, чтобы это было не очень шуткой и не очень правдой, над настоящими штучками в себе он не хохотал всдлух. Зато внутри жил маленький насмешник, его голосок говорил: посмотрите на него, господа, федеральный а-г-е-н-т, а вчера ел курицу руками над раковиной, потому что тарелки были грязные, а в аэропорту купил подушку для шеи и потом стеснялся нести ее в руке, а посмотрите, он не умеет выбирать шампуни. Этот голос был полезен. Он не давал Вальтеру окончательно поверить в собственную легенду, ведь нарциссизм, если его не подкармливать иронией, быстро толстеет, начинает потеть, носить перстни, произносить фразу «люди вроде нас», а Вальтер презирал людей вроде нас. Во-первых, никаких нас нет. Во-вторых, если есть, то это уже сговор.

Марла Кин сказала ему вечером:

— Вы не понимаете, что это не просто нарушение.

И он, идиот, вместо того чтобы слушать ее, посмотрел на ее сережки, точки около мочек ушей на фоне темных волос. Очень маленькие, серебряные, в форме рыб. Кто в тридцать девять лет надевает серебряных рыб? Глупость какая-то. Удары жизни они как ипотека, как воскресная закупка продуктов, как «мама заберет тебя в шесть», и совсем необязательно надевать рыбок, это очень смешно, если у тебя в ушах рыбки, а тут вдруг удар судьбы.

Но рыбки. Господи. Рыбки.

Он все возвращался к ним. Во время разговора, после разговора, в лифте, в ванной, сейчас, пока три пуговицы лежали у него в кармане, а на груди жгло место ее пальцев. Рыбки качались у нее в ушах, когда она говорила «незаконно», и это было так, ну, сексуально. Его редко обвиняли в чем-то незаконном. Она говорила быстро, но не истерично, доставала листы из папки, не роняла, не путалась в датах, она была такая безупречная, но иногда переносила вес на одну ногу, потому что туфля натерла ей красное пятнышко на левой.

— Вам нужно это остановить, — сказала она.

Ему захотелось поправить: мне ничего не нужно, Марла, кроме новой рубашки и, возможно, нормального сна, может быть, еще я хочу когда-то достать огромный чек из пиджака, а в нем будут игрушки, лего, вот это все, и это все моему сыну, и еще мне нужно, чтобы у меня дома был огромный телек, ведь если я могу смотреть огромный телек, то у меня мало проблем в жизни.

Вот в этот момент она поняла.

Глаза у нее изменились не драматически, там никаких искр не появилось, ни тухлости, ничего, они просто перестали искать союзника и начали искать выход. Взгляд уже бежит к двери, телефону, окну, Богу, бывшему мужу, любому болвану, который однажды сказал «звони, если что». Она посмотрела мимо его плеча. Там была картина с абстрактными синими пятнами, купленная, вероятно, оптом для ста одинаковых номеров.

— Кто еще, Марла?

Он произнес ее имя спокойно.
Она подошла к нему и схватила за рубашку.

Не как женщина в сцене страсти, скорее как человек хватается за край стола, когда под ним поехал пол, а они не в зоне сейсмической активности, это совсем дурно пахнет. Нет, пахло грушевым кремом, а потом у него отлетело три пуговицы, и у нее слюна брызнула ему в лицо, она накричала на него, а он не понял, потому что рыбки были близко.

Она отпустила. Сказала что-то, уже неважное. Он поднял с ковра одну пуговицу. Потом вторую. Третью нашел у ножки кресла. Он собирал их при ней, Марла смотрела на него, и ее лицо менялось, и там было отвращение. Хорошо.

— Вы больной, — сказала она наконец.

Теперь, в ванной, он достал пуговицы и выложил их на раковину. Три белых кружка. Маленький суд присяжных. Одиннадцать глазков для нитки, если считать дырки, а он зачем-то посчитал, хотя считать дырки у пуговиц после угрозы федеральному делу — занятие, достойное человека, которому уже пора в отпуск. Дырок было двенадцать. Конечно. Четыре на каждой. Простая арифметика. Но сначала он посчитал одиннадцать, потому что одна была забита ниткой.

If I roll, roll, in this grave, that's where I dance, that's where I stay

Вальтер рассмеялся одним носовым выдохом, открыл воду, сполоснул лицо, посмотрел вниз и вдруг вспомнил детскую ванную с зеленым ковриком, на котором постоянно лежали волосы, обычно темные. Ему было лет девять или десять. В доме тогда пропала какая-то мелочь — сережка? монета? память врет не хуже подозреваемого, потому что боится, что ее поймают, что ты сам себя за хвост поймаешь. Все искали, ссорились, орали, обвиняли, плакали, истерили, а Вальтер знал, где вещь. Он сам спрятал ее за вентиляционную решетку, но ему никто не поверил, а ему очень хотелось, чтобы ему верили беспрекословно, как верят голосу, который объявляет что-то в аэропорте, как верят автоответчику на звонке.

Телефон завибрировал в комнате. Потом снова. Марла. Конечно, Марла. Вальтер не взял трубку, он протирал раковину.

Он был не идеален. Это знали все, кто видел его дольше часа. Он мог быть мелочным, слишком резко реагировал, когда его перебивали, помнил чужие ошибки с такой жадностью, что это уже было не профессионально, а почти эротично, он был завистлив к людям, которые легко спали в самолетах, ненавидел талантливых дилетантов. Он однажды испортил коллеге карьеру потому что тот сказал при всех, что он драматизирует, но он, конечно, посмеялся со всеми.

[это как голод по изменению температуры вокруг себя]

Он пришил пуговицы неумело. Нитка путалась, игла уколола палец, первая пуговица легла чуть выше, чем надо, и рубашка теперь собиралась у горла едва заметной складкой, и Вальтер смотрел на эту складку с ненавистью. В ней было больше обвинения, чем в папке Марлы Кин.

На секунду Вальтер почувствовал странное, мерзко подбирающееся к горлу уважение, ведь Марла собиралась перейти дорогу не ему, нет, не льсти себе, Мерроу, не тебе, ты не дорога, ты максимум дорожный знак, она собиралась перейти дорогу тому огромному неуклюжему животному, которое ворочалось за ним, все это государство, все эти люди в пиджаках, как у него, и начальники, и они очень важные и нужные и не могут допускать ошибок, ведь тогда новый выпуск тру крайма разочарует девчонок.

Он набрал ответ:

«Не делайте глупостей.»

Стер.

«Марла, сейчас важно не ухудшить ваше положение.»

Стер.

«Вы не понимаете, с чем имеете дело.»

Господи, кто это написал? Мы же не в настолько говняном триллере.

Потом написал:

«Я могу встретиться через сорок минут.»

Отправил.

That's home, home, either way, that's where I dance, that's where

В зеркале он выглядел нормально, это было ужасно, после хорошей внутренней катастрофы хочется увидеть хоть что-нибудь, седую прядь волос и огромный шрам на половину тела, ну или хотя бы чтобы глаза мерцали, чтобы заиграла музыка Рианы на фоне или симфонический оркестр.

В лифте ехали вместе с ним пожилая пара и мальчик лет семи в футболке с динозавром. Мальчик смотрел на Вальтера слишком прямо. Дети, собаки, очень старые женщины и люди на грани смерти часто смотрят без уважения к должностям, это немного бесит.

На первом этаже мальчик вдруг сказал:

— Крво застегнуто.

Вальтер сел в такси, потом смотрел в окно и думал о серебряных рыбках.

Потом о мальчике.

Потом снова о рыбках.

Потом ни о чем таком, что можно было бы использовать против него.